Статьи

Государство в пространстве глобальных коммуникаций
Сократ. М., 2011, №3, стр. 50-55

ГОСУДАРСТВО В ПРОСТРАНСТВЕ ГЛОБАЛЬНЫХ КОММУНИКАЦИЙ

Александр Назарчук

В стремительно меняющемся современном мире государство является институтом, в наибольшей мере подверженным давлению со стороны новых вызовов. Будучи вынужденным постоянно адаптироваться и в то же время стремясь сохранить традиционный объем функций и прерогатив, государство находится сегодня в ситуации, когда ставится под вопрос его институциональная структура, роль и место в социальной жизни.

Столь серьезные вызовы древнему Левиафану связаны, прежде всего, с процессами глобализации, происходящими на наших глазах. Глобализация несет новую пространственную организацию социальной реальности. А если принять во внимание, что государство является институтом публичной власти, организованной на определенной территории, то становится очевидным, что изменения, касающиеся социального пространства и связывающих его коммуникаций, в первую очередь затрагивают именно государство. Достаточно сравнить институциональные формы государства в эпоху географических открытий, в эпоху мировых империй и в современную постиндустриальную эпоху, чтобы увидеть, как лабильно пространство мировой цивилизации перетекает из одних форм в другие, вызывая каждый раз трансформацию государственной структуры. На этот раз речь идет не просто об усилении или ослаблении государства в связи с пространственным укрупнением или дроблением. Глобализация оказывает влияние на саму организацию политического поля, на роль и функции государства в политическом процессе. Глобализация вызвала всплеск экономической активности и перенесла акцент цивилизационного развития на экономический рост, в то время как угроза глобальной ядерной войны, напротив, наложила негласное вето на трактовку политики как «временного перемирия для подготовки к войне» и подорвала значение силового фактора во взаимодействии государств. Хотя государство продолжает оставаться основным регулятором и медиатором экономической активности, глобальная экономика и ее субъекты оказывают все более решающее влияние на характер политического процесса. Формирование глобальной экономики, глобальных технологий и возникновение глобальных транзакций создали для функционирования государства совершенно новый исторический контекст.

Разделенные ранее экономические системы мира стали интенсивно интегрироваться. Это не просто вызвало к жизни феномен мировой экономики, которая все более обнаруживает свое синтетическое единство в многообразии по сравнению с традиционно корпускулированным миром национальных экономик. Поскольку вызванный глобализацией экономический рост осуществляется, прежде всего, на основе грязных технологий, то как никогда обострилась проблема планетарного загрязнения окружающей среды. Ни государству, ни даже группе государств невозможно без взаимодействия с другими противостоять негативным, изменениям окружающей среды. Такие явления, как потепление климата, environmental refugees, нехватка пресной воды, атомная энергетика, деградация мировой атмосферы и мирового океана ставят задачу формирования международных институтов охраны окружающей среды. Наконец, даже специфически политические проблемы, такие как международный терроризм, обуздание непредсказуемых диктаторских режимов или поддержание порядка в проблемных зонах (борьба с пиратами в Сомали и т.д.), в современных условиях являются экстерриториальными проблемами и решаются только совместными усилиями государств сообща. Контекст мировой политики отличается сегодня таким тесным переплетением интересов и взаимных обязательств, что та или иная частная политическая проблема в состоянии потянуть за собой множество нитей, способных взволновать все мировое политическое пространство.

Возникает глобальная политическая сеть и глобальные формы политической организации. Следствием новых технологий стала возможность action at a distance (Гидденс). Специфика удаленных транзакций очень сильно влияет на характер протекания политического процесса. Действия на глобальном уровне имеют немедленный локальный эффект, и наоборот. В результате размываются различия внутренней и международной политики, территориальных и экстерриториальных факторов.

Глобальная сеть коммуникации создает глобальную сеть интерпретации локальных событий. Имеет место экспансия транснациональных организационных форм и транснациональных правовых установок на национальный уровень. Возникает проблема легитимации этих установок, влекущая за собой возникновение глобального и локального уровней права. В результате создается давление глобальных правовых институтов на национальные юрисдикции. Соответственно, возникают новые уровни политического и правового регулирования, и политическое пространство по множеству вопросов не совпадает с пространством национальных границ. Происходит постепенный демонтаж Вестфальской системы примата государственного суверенитета и основанной на ней парадигмы мировой политики и международного права. Формируется сложная и многоуровневая институциональная архитектура глобального управления. По своим последствиям она порождает эффект «нового Средневековья»: проницаемые границы, конкурирующие юрисдикции, многоуровневая иерархия власти. В политическое сознание возвращается принцип «вассал моего вассала не мой вассал», в корне чуждый сознанию национального государства.

Происходит реконфигурация отношений в треугольнике «государство — корпорации — общество». Возникает вопрос, кого в нем следует ставить на первое место? Кто управляет другими? Кто на глобальном уровне способен регулировать расширяющиеся международные институты, правовые системы, контролировать международные организации гражданского общества, глобальное присутствие транснациональных корпораций?

От иерархических форм глобального управления происходит переход к сложным сетевым формам политической коммуникации, участниками которой являются государства, негосударственные организации, хозяйственные субъекты, города, коммуны, религиозные организации и т.д. Вопрос о «глобальном политическом порядке» перестал быть предметом дебатов политологов, а встал в повестке дня реальной политики. Как должен функционировать этот порядок? Может ли этот порядок быть основан на либеральных ценностях, оставаться демократичным? Или перестройка институциональной структуры повлечет за собой и смену ценностей и трансформирует наши привычные представления о должном политическом порядке?

Перед мировым сообществом стоят общие задачи: благосостояние, безопасность, борьба с деградацией окружающей среды, бедностью и болезнями. Наряду с государством формируются новые структуры управления, представляющие из себя сеть государств, надгосударственных и субгосударственных образований, локальных и международных частных организаций, бизнеса, организованной преступности и т.д. Ключевую роль здесь играют международные институты. Они «социализируют» государства и вовлекают их в сферу международного сотрудничества, создавая культуру кооперации, опосредующую глобальный политический процесс. Тем не менее смещение полномочий и возможностей происходит от государства в сторону новых субъектов политики. Ставится под вопрос классический принцип государства: единство публичной власти (ор-ганы управления и принуждения), территории и системы права. Право государства независимо решать все внутренние вопросы, образующее суть государственного суверенитета, все чаще ставится под вопрос, а иногда просто игнорируется.

Изменяется международное право и частично теряется юридическая самодостаточность государств на своей территории. Падает значение территориального фактора в экономических и общественных интеракциях. Миграции и туризм создают глобальное движение масс. А это, в свою очередь, подтачивает государственную власть, привязанную, словно Атлант, к собственной земле. Процесс идет глубже. Фрактализация социума формирует новые по отношению к нации и государству типы идентификации индивидов в глобальном масштабе.

Новые степени свободы личности влекут за собой кризис гражданства, завязанного на государственную принадлежность. К примеру, членов Аль-Каиды не интересует понятие национального гражданства, они мыслят себя воинами единого мусульманского фронта. Другой пример — целый класс бизнесменов и банкиров, живущих в глобальных мегаполисах (Нью-Йорк, Лондон, Сингапур, Гонконг) и являющихся носителями космополитического мировоззрения.

Современные технологии — телефон, телевидение, Интернет, кабель, самолет, спутник — изменили природу политической коммуникации. В результате утрачен привычный смысл связи трех ключевых звеньев: социальных институтов, политики и территории. Возникают новые рамки политической референции и политического реагирования. Взрыв двух зданий в Нью-Йорке 11 сентября 2001 г. мгновенно изменил политическую повестку дня во всем мире, и тема борьбы с терроризмом стала во многом определять подходы к решению других проблем.

Герард Терборх. Вестфальский мир в Мюнстере. 1648 г.

В условиях острой конкурентной межгосударственной борьбы глобализация создает серьезные препятствия попыткам государств создавать на своей территории микроклимат для собственных мифов. Мифы, питавшие национальную идею, стали разрушаться, с ними стало разрушаться представление о государстве как ценности. Причиной столь стремительных изменений, подорвавших вековой статус-кво современного институционального порядка, стало технологическое развитие коммуникации. Цивилизация, ориентированная на технологическое развитие, с помощью технологий цифровой эпохи стала быстро обновлять коммуникационную инфраструктуру. Несмотря на то что наиболее эффективным катализатором технологического развития в последние несколько столетий было именно государство, оно первым оказалось жертвой новых коммуникаций. Свобода обмена информацией, ее беспрепятственное межграничное проникновение взломали параметры столетиями возводимых политических конструкций государственных границ. Зашла речь о кризисе визового режима, эрозии системы национальных государств, возникновении региональных и глобальных политических институтов. Это следствие изменения всего коммуникативного ландшафта, в котором прежде государство занимало центральное место. Многим это не нравится, но адекватно мыслящие ученые и политики понимают: пути назад уже нет.

В новом коммуникационном ландшафте, порожденном глобализацией, возникают новые горизонты политической легитимации и исчезают возможности, столетиями казавшиеся незыблемыми. Вмешательство во внутреннюю политику суверенных государств, действия международных миротворческих контингентов, вердикты международного суда (в Гааге) или других наднациональных инстанций, экспансия международных норм, например, в вопросах прав человека, — все эти явления взрывают границы национальных юрисдикции. В рамках сетевого пространства дискурса, горизонтального по природе и глобального по своему охвату, возникают новые формы легитимности, которые выступают альтернативой вертикальным формам политической коммуникации (народ—территория—правительство). Возрастает давление горизонтальной легитимности, международной и правовой по природе, на вертикальную — национальную и силовую. Вопрос новых форм и функций государства в формирующейся глобальной институциональной среде становится одним из самых интригующих и актуальных в современной повестке дня.

В чем проявилась сила цифровых технологий, взорвавшая старую систему коммуникаций и основанного на них контроля территории, служившую государству много столетий? Во-первых, в общедоступности. Цифровые коммуникации — это массовые технологии, во многом перечеркивающие классовые и имущественные границы. Во многих странах экваториальной, т.е. беднейшей, Африки расходы на мобильную связь достигают 70% трат населения, не являющихся необходимыми¹. Это дорого, но мобильную связь стремятся иметь все. Компьютеры, мобильная связь, гаджеты, кабельные сети — продуктовая линейка, не имеющая дело с элитностью и люксом. Из дороговизны их комбинации, правда, может вырастать «цифровой разрыв», но это такой разрыв, который имеет смысл именно тогда, когда два контрагента связаны «единым кабелем». Он не стабилен и, тем более, не вечен. И как массовое коммуникационное явление цифровые технологии должны будут порождать, подобно технологии книгопечатания, глубокую трансформацию массовой, в своей основе, приватной культуры. Мы видим только начало этой трансформации: стремительный рост социальных сетей, рост и ускорение частной переписки, возникновение новых видов массмедиа в Интернет и т.д.

Во-вторых, цифровые коммуникационные технологии порывают с традиционным понятием пространства. Все прежние традиционные коммуникации были адаптированы к микропространствам земли, связывая их Друг с другом в территориальные единства дорогами или закрывая друг от друга границами. Электронные и волновые технологии легко охватывают макропространства земли, преодолевая их за доли секунды. Внутри выстроенной системы глобальной коммуникации территориальных границ нет. Поэтому получил хождение образ глобализации как сжимания планеты в единую «глобальную деревню».

В-третьих, цифровые сообщения непредметны, бестелесны, виртуальны. Их невозможно зафиксировать в одном-единственном месте. Информационное сообщение можно без значительных затрат растиражировать в миллионы сообщений, и при этом источник останется как бы анонимным. Бомбу как предмет нужно подложить в определенном месте и определенное время, но компьютерный вирус подкладывать не обязательно. Он разносится самостоятельно в ходе коммуникации. Как и идеологические позиции, как и коммуникация злоумышленников. Как их обезоружить? Территориальный контроль над цифровыми сообщениями слабо достижим и дорог в реализации.

Все это вместе говорит о том, что природа цифровой коммуникации легко ускользает от средств безопасности и защиты, разработанных в среде традиционной коммуникации, которыми в совершенстве владеет государство. Коль скоро возникает виртуальное пространство, свободное от территориальной привязки, мир рассекается надвое: на мир территорий, подотчетный государству, и на мир экстерриториальный, анархический, свободный. Концентрированным выражением этой стороны мира становится сеть коммуникаций, укорененная в сети Интернет. И пусть эта сеть не стала сверхсетью, концентратом нового источника власти, она уже сегодня способна служить разложению, распаду традиционных форм власти.

Изложенная выше интерпретация современных трендов, истолковывающая глобализацию как закат Левиафана, свойственна либеральным подходам, отличающимся верой в просветительную силу беспрепятственной коммуникации. С подобной характеристикой ситуации солидарна и консервативная общественность, расходясь только в оценке и выражая тревогу по поводу крушения понятного человечеству правового мира. Но до конца ли справедливо это понимание глобализации, вызванное к жизни цифровой революцией?

Кризис 2008—2009 гг. показал, что попытки похоронить государство явно преждевременны. В ситуации на рынках, близкой к паническому отчаянию, государственные власти сохранили в своем большинстве хладнокровие и значительно усилили свои позиции в экономике. Независимо от того, насколько оправданы и эффективны были предпринятые меры, государство показало свою востребованность и дееспособность в новых условиях. Это лишь один из признаков того, что изменение политического структурирования общества, в том числе политико-коммуникативного ландшафта, не ведет к деградации государства. На деле государство способно сохранять контроль над ситуацией и при желании может получить немыслимые прежде инструменты информационного контроля над обществом.

Виртуальные цифровые технологии существуют не в невесомости. Смысл их структуры таков, что они имеют вход и выход, приемник и передатчик в реальном мире. Чтобы контролировать потребителя информации, надо контролировать передатчик. Деятельность виртуальных цифровых устройств питается энергией «реального мира» и право, в котором они действуют, также относится к реальному миру. Все это подвластно государству, как и прежде. Впрочем, не в этом суть новых подходов и возможностей. Чтобы контролировать сеть, не обязательно иметь власть над ней. Достаточно быть к ней подключенным. Ибо сеть, пуская к себе всех, не дает им возможности скрыться: транзакции в сети оставляют след. Другими словами, новое медиапространство, возникающее на наших глазах, имеет особенности, способствующие усилению, а вовсе не ослаблению государственного контроля.

Арнальдо Помодоро. Сфера в сфере. Ватикан

Средства массовой информации, среди которых и электронные СМИ, в последние полстолетия получили неоспоримое преимущество над тиражными, образовали плотную трансляционную сеть, замкнувшую медийное окружение человека продукцией массовой культуры и потоками рекламы. Разнообразие этой среды увеличилось на порядки, что, конечно, значительно осложнило для государства возможность контроля над деятельностью этих СМИ. Расширилось число телеканалов, число радиоканалов, форматы частот и сами носители и формы их трансляции (цифра, Интернет). Если раньше, защищая свое радиопространство, государство пыталось «забивать частоты», то сегодня подобный вид медиаизоляции был бы невозможен. Однако этот традиционный путь не единственен. Вследствие высокой конкуренции медиасубъектов изменилась структура медиапотоков. Глобальные информационные каналы, черпая силу в планетарном потреблении, вырастают в медиагигантов. Стоимость и барьеры вхождения информации в эти каналы несоизмеримо возрастают, не впуская информацию со стороны, что делает эти каналы недоступными для информации альтернативной, партикулярной, локальной. Мощь и величина информационного потока мега-СМИ в общей системе позволяет провести аналогию с кровеносной системой, где несколько основных кровеносных артерий распределяют кровь в широкой сети небольших сосудов. Сказанное можно перенести на национальный уровень, где крупнейшие СМИ определяют хотя не весь, но основной медийный пейзаж страны. И уже на этом уровне становится очевидно, что национальные правительства обладают всеми необходимыми ресурсами, чтобы держать нескольких медийных лидеров и общественное мнение под своим контролем. Если мы всмотримся глубже, то и на региональном уровне медийная структура определяется узким кругом лидеров, которых еще легче подчинить региональной власти. Свобода слова при этом не исчезает, но она маргинализуется в спектре тех информационных каналов, которые доступны ищущим именно альтернативную, и при этом совсем не обязательно объективную информацию. В хорошо выстроенной политической системе достаточно «внутренней цензуры» и «политической корректности», чтобы информация подавалась в той тональности, которая созвучна центру государственной власти.

Основной аргумент оптимистов опирается на то, что новая медиасреда возникает не из старой, официозной системы СМИ, сверху вниз, а вырастает «снизу вверх». Голос получают рядовые пользователи сети, создавая блоги, форумы, профессиональные интернет-сообщества. Этот поток информации обладает авторитетом объективности и незаинтересованности и выносит «наверх» отфильтрованную и обогащенную информацию, не уступающую профессиональным СМИ. Многие из этих источников получают и внушительную аудиторию, и значительное общественное влияние. Это, действительно, направление, в котором материальный или властный контроль государства мыслим с трудом. Однако эта медиа-среда питает не каналы влияния на власть, а каналы все той же «альтернативной культуры». Новое медиа-пространство подпадает под властный контроль не содержательно, как прежде, а структурно. В терминологии специалистов, «длинный хвост информации», как называются медиаисточники, дающие совокупно не более 20% информационного потока, могут легко игнорироваться властью, так как не способны образовывать в медиасреде большие волны влияния. Зато за остальными 20% медиаисточников, дающих 80% информационного потока, власть способна установить эффективный контроль.

Является ли интернет-пространство столь неуязвимым для государственного контроля, как полагают некоторые? Здесь тоже ответ отрицательный. Те опоры, на которые опирается сеть в своем существовании, как легко убедиться, являются полностью подконтрольными: и распределение доменных имен и выдача IP-адресов, лицензий на получение права на оказание услуг связи (и предоставление линий связи) и лицензий на получение права на оказание информационных услуг (провайдеры вычислительных мощностей, серверов).

Министр финансов США Генри Моргентау приветствует участников Бреттон-Вудской конференции. 7 июля 1944 г.

Юрисдикция и контроль над распределением доменных имен и навигацией Интернета — не единственный и не основной путь контроля над Интернетом. Благодаря тому, что вся коммуникация в сети осуществляется по IP-адресам, у провайдера всегда существует возможность отслеживать адреса каждого сообщения. Каналы сети Интернет уже сегодня чрезвычайно многообразны, однако в абсолютном большинстве все кабельные линии подключены к конечному терминалу по индивидуальному физическому каналу. Поэтому, зная IP-адрес и время, легко определить точное физическое расположение передатчика. Установив у провайдера необходимую аппаратуру, государство может с такой же легкостью отслеживать адресата, как оно это делает в случае с телефонной или мобильной связью.

Нельзя отрицать, что в процессе развития глобальной сети ее общая организация, формирование стандартов, содержание сетевого общения получают свойства экстерриториального, международного характера. Возникает впечатление, что сеть способна уйти «от государственного всевидящего ока». Но это впечатление обманчиво. Технологически новые средства коммуникации предоставляют государству все средства сохранять свой полный контроль над коммуникацией². А международный характер правил работы сети, поддерживаемый всеми государствами, помогает решать проблемы на разных территориях.

Тем не менее события показывают вновь и вновь, что там, где, казалось бы, ожидалось тотальное государственное вмешательство, государство в ряде случаев от него осознанно отказывалось, а в ряде стран приняты законы, защищающие «неприкосновенность» новой медийной среды. Чтобы объяснить этот феномен, нужно вернуться к тому моменту, с которого мы начали. Государство с его институтами власти есть часть общественной коммуникации, отвечающая, кроме прочего, за коммуникативную логистику, т.е. за территориальную организацию коммуникации людей. Следует ли понимать масштабное отступление государства от своих задач коммуникативного территориального контроля так, что в общественной машине коммуникации произошло некое переосмысление представления о территориальном контроле, о территории вообще? Едва ли. Видя то, как неторопливо государство поворачивается к Интернету, как медлительно и неэффективно оно в освоении компьютерных технологий, насколько порой технологически беззащитно государство в виртуальном пространстве, — можно сделать вывод, что Левиафан еще просто не проснулся, что он не осознал те огромные силы власти и контроля, которые дают ему новые технологии. И с их помощью он может попытаться отвоевать те прерогативы, которые забрала у него глобализация. Или создать новые.

Примечания

¹ Кагарлицкий Б. В Африке далеко не все ужасно // «Компьютерра». — 27 февраля 2007 г. — №7. Темпы ежегодного роста мобильной связи в Африке достигают 50%, ив структуре телефонной связи мобильная составляет 80%, опережая традиционную.

² Характер проникновения в интерактивную логистику коммуникаций технологически похож на деятельность, которой занимаются хакеры, взламывающие программные границы сетевых «стенок». Существуют многочисленные возможности шпионской слежки за потребителями сети. В частности, в 2010 г. на этой почве разразился международный скандал между Китаем и компанией Google. Многие страны показывают пример того, что государство может тщательно контролировать доступ к сети, если ставит такую цель.